Страшные места из очень страшных книг

Читаем и комментируем

Модератор: Изумрудная

Страшные места из очень страшных книг

Сообщение Гризля » 17 ноя 2015 22:59

Иногда очень хочется поделиться, принести цитату, но не знаю куда
пусть будет маленькая тема
если не переносите тяжелые рассказы лучше не начинать читать
О милостыне воспоминаний и похоти смысла
Игорь Поглазов – ученик 8 класса, 14 лет
Из рассказа мамы

– Мне кажется, что это предательство… Я предаю свои чувства, предаю нашу жизнь. Наши слова предаю… Они были сказаны только кому-то из нас, а я впускаю в наш мир чужого человека. Хороший этот человек или плохой? – это уже не важно. Поймет или не поймет он меня… Помню, как на рынке стояла женщина и продавала яблоки, и всем рассказывала, как она сына похоронила. Тогда я себе поклялась: «Со мной этого никогда не будет». С мужем мы вообще молчим на эту тему, плачем, но каждый отдельно, чтобы другой не видел. Одно только слово, и я начинаю выть. Первый год вообще никак не могла утихнуть: зачем? Почему он это сделал? Хочу думать… Утешаю себя: он не собирался уходить от нас… хотел попробовать… заглянуть… В юности их волнует: что там? Особенно мальчиков это волнует… После смерти рылась в его тетрадях, в его стихах. Как ищейка рыскала. (Плачет.) За неделю до того воскресенья… стояла перед зеркалом, расчесывала волосы… Он подошел ко мне, обнял за плечи: мы стояли вдвоем, смотрели в зеркало и улыбались. «Игорек, – прижалась я к нему, – какой ты у меня красивый. А красивый ты потому, что от любви родился. От большой любви». Он еще сильнее обнял меня: «Мама, ты, как всегда, неподражаема». Меня бьет озноб от мысли: тогда у зеркала, он уже думал об этом или нет… он уже думал?

Любовь… Мне странно произносить это слово. Вспомнить, что есть любовь. А когда-то я думала, что любовь больше смерти… она сильнее всего… Мы с мужем познакомились в десятом классе. Мальчики из соседней школы пришли к нам на танцы. Наш первый вечер я не помню, потому что Валика, так зовут моего мужа, я не видела, а он меня заметил, но не подошел. Он даже моего лица не увидел, только силуэт. И как будто он голос откуда-то услышал: «Это твоя будущая жена». Так он мне потом признавался… (Улыбнулась.) А может, придумал? Он – фантазер. Но чудо всегда было с нами, и оно носило меня по земле. Я была веселая, по-сумасшедшему веселая, неудержимая – вот такая была. Я любила своего мужа, и мне нравилось кокетничать с другими мужчинами, это как игра: ты идешь, а на тебя смотрят, и тебе нравится, что смотрят, и пусть чуть-чуть влюбленно. «И зачем так много мне одной?» – часто напевала я вслед за своей любимой Майей Кристаллинской. Я мчалась по жизни, и теперь мне бывает жаль, что я не все запомнила, никогда уже теперь я не буду такая радостная. Чтобы любить, надо много сил, а я теперь другая. Я стала обыкновенная. (Молчит.) Иногда хочется… а чаще неприятно вспоминать себя прежнюю…

Игорьку три-четыре года… Купаю его: «Мама, я люблю тебя, как Цалевну Плекласную». С «р» мы долго сражались… (Улыбается.) Этим можно жить, теперь я этим живу. Милостыней воспоминаний… все крошки подбираю… Я – учительница русского языка и литературы в школе. Обычная домашняя картина: я – за книгами, он – в кухонном шкафчике. Пока выгребет из него кастрюли, сковородки, ложки, вилки, я и подготовлюсь к завтрашним занятиям. Подрос. Я сижу и пишу, и он тоже сидит за своим столиком и пишет. Рано научился читать. Писать. В три года мы заучивали наизусть Михаила Светлова: «Каховка, Каховка – родная винтовка… / Горячая пуля, лети!». Тут надо остановиться и рассказать подробнее… Я хотела, чтобы он рос мужественным, сильным, и подбирала ему стихи о героях, о войне. О Родине. И однажды моя мама меня ошарашила: «Вера, прекрати ему читать военные стихи. Он играет только в войну». – «Все мальчики любят играть в войну». – «Да, но Игорь любит, чтобы в него стреляли, а он падал. Умирал! Он с таким желанием, упоением падает, что мне бывает страшно. Кричит другим мальчикам: “Вы стреляете, а я падаю”. Никогда – наоборот». (После долгой паузы.) Почему я не послушала маму?

Дарила ему военные игрушки: танк, оловянных солдатиков, снайперскую винтовку… Он же мальчик, должен стать воином. Инструкция к снайперской винтовке: «снайпер должен убивать спокойно и выборочно… сначала хорошо “познакомиться” с целью…» Почему-то это считалось нормальным, никого не пугало. Почему? Психика у нас была военная. «Если завтра война, если завтра в поход…» Других объяснений не нахожу. Нет у меня других объяснений… Сейчас уже реже дарят детям сабельки… пистолетики… пиф-паф! А мы… Помню, как я удивилась, когда кто-то из учителей в школе рассказал, что в Швеции, что ли, запрещены военные игрушки. А как воспитать мужчину? Защитника? (Срывающимся голосом.) «На смерть, на смерть держи равненье, / певец и всадник бедный…» По какому поводу не соберемся… всегда… через пять минут вспомним войну. Часто песни военные пели. Есть ли еще где-нибудь такие люди, как мы? Поляки жили при социализме, и чехи, и румыны, но они все равно другие… (Молчит.) Не знаю теперь, как выжить. За что уцепиться? За что…

Срывается на шепот. А мне кажется, что она кричит.

…Закрою глаза: вижу, как он лежит в гробу… мы же были счастливы… почему он решил, что в смерти много красивого…
…Подруга повела меня к портнихе: «Ты должна пошить себе новое платье. Когда у меня депрессия я шью себе новое платье…»
…Во сне кто-то гладит, гладит меня по голове… Первый год убегала из дома в парк, там кричала… птицы пугались…
Ему десять лет, нет, наверное, одиннадцать… С двумя сумками еле добираюсь домой. После целого дня в школе. Вхожу. Оба на диване: один – с газетой, другой – с книжкой. В квартире кавардак, черт-те что! Гора немытой посуды! Меня встречают с восторгом! Я беру в руки веник. Баррикадируются стульями. «Выходите!» – «Никогда!» – «Бросьте на пальцах – кому первому всыпать?» – «Мамочка-девочка, не сердись», – вылезает первым Игорек, он уже ростом с отца. «Мамочка-девочка» – мое домашнее имя. Это он придумал… Летом обычно ездили на юг, «к пальмам, которые живут ближе всех к солнцу». (Радостно.) Слова вспоминаются… наши слова… Грели его гайморитный нос. До марта потом не вылезали из долгов, экономили: на первое – пельмени, на второе – пельмени и к чаю – пельмени. (Молчит.) Вспоминается какая-то яркая афиша… Раскаленный Гурзуф. И море… камни и песок, белые от волн и солнца… Осталось много фотографий, сейчас я прячу их от себя. Боюсь… сразу внутри все взрывается… Сразу – взрыв! Один раз поехали без него. Вернулись с полдороги. «Игорек! – врываемся в дом. – Ты едешь с нами. Мы без тебя не можем!» С криком «Ур-ра!!!» он повисает у меня на шее. (После долгой паузы.) Мы без него не можем…

Почему его не удержала наша любовь? Я когда-то верила, что любовь может все. Опять я… опять…
Это уже случилось… его уже с нами нет… Я долго находилась в состоянии столбняка. «Вера, – зовет муж. Я не слышу. – Вера…» Не слышу. И вдруг истерика! Я как заорала, как затопала ногами – на свою маму, мою любимую маму: «Ты уродина, уродина – толстовка! Таких же уродов, себе подобных, ты и воспитала! Что мы всю жизнь от тебя слышали? Надо жить для других… для высокой цели… Упасть под танк, сгореть за родину в самолете. Громыхающая революция… героическая смерть… Смерть всегда была красивее жизни. Мы выросли уродами и выродками. И Игорька я так воспитала. Это ты виновата во всем! Ты!». Мама съежилась и стала вдруг – маленькая-маленькая. Маленькая старушка. У меня закололо сердце. Впервые за много дней я услышала боль, до этого в троллейбусе поставили на ноги тяжелый чемодан – ничего не почувствовала. Ночью распухли все пальцы, и только тогда я вспомнила о чемодане. (В слезах.) Тут надо остановиться и рассказать о моей маме… Моя мама из поколения довоенной интеллигенции. Из тех людей, у которых блестели слезы на глазах, когда играли «Интернационал». Она пережила войну и всегда помнила, что советский солдат повесил красный флаг над Рейхстагом: «Наша страна такую войну выиграла!». Десять… двадцать… сорок лет… повторяла она нам это как заклинание. Как молитву… Это была ее молитва… «Мы ничего не имели, но были счастливы», – мамина убежденность в этом была абсолютной. Спорить бесполезно. Льва Толстого – «зеркало русской революции» – она любила за «Войну и мир», а еще за то, что граф хотел все раздать бедным, чтобы спасти душу. Такой была не только моя мама, но и все ее друзья – первые советские интеллигенты, выросшие на Чернышевском, Добролюбове, Некрасове… на марксизме… Представить картину, чтобы мама сидела и вышивала на пяльцах или как-то особенно украшала наш дом: фарфоровые вазочки, слоники там всякие… вы что! Это пустая трата времени. Мещанство! Самое важное – духовная работа… книги… Один костюм можно носить двадцать лет, а два пальто хватало на всю жизнь, но без Пушкина или без полного собрания сочинений Горького жить нельзя. Ты участвуешь в великом замысле, и великий замысел есть… Так они жили…

…В центре города у нас – старое кладбище. Много деревьев. Кусты сирени. Там гуляют, как в ботаническом саду. Стариков мало, а молодые смеются, целуются. Магнитофон включат… Возвращается он как-то поздно: «Где был?» – «Ходил на кладбище». – «С чего это ты вдруг забрел на кладбище?» – «Там интересно. Смотришь в глаза людей, которых уже нет».

…Открываю дверь в его комнату… Во весь рост он стоял на карнизе окна, карниз у нас непрочный, неровный. Шестой этаж! Замерла. Невозможно крикнуть, как в детстве, когда он залезал на самую тонкую верхушку дерева или на высокую старую стену разрушенной церкви: «Если почувствуешь, что не удержишься, рассчитывай свое падение на меня». Не закричала, не заплакала, чтоб не испугался. По стенке уползла обратно. Через пять минут, которые вечностью мне показались, снова захожу – он уже соскочил с карниза и ходит по комнате. Тут я на него набросилась: и целовала, и колотила, и трясла: «Зачем? Скажи мне, зачем?» – «Не знаю. Попробовал».

…Один раз возле соседнего подъезда с утра увидела траурные венки. Кто-то умер. Ну умер – и умер. Вернулась с работы и узнаю от отца, что он ходил туда. Спрашиваю: «Зачем? Там же незнакомые нам люди». – «Это была молодая девушка. Она лежала такая красивая. А я думал, что смерть страшная». (Молчит.) Кружил… куда-то за край его тянуло… (Молчит.) Но дверь та закрыта… туда нам нет доступа.
…Уткнется в колени: «Мама, а каким я был маленьким?». И я начинаю… Как он сторожил у двери деда Мороза. Спрашивал, на каком автобусе можно поехать в тридевятое царство в тридесятое государство. Увидел в деревне русскую печь, всю ночь ждал, когда она пойдет-поедет, как в сказке. Был очень доверчивый…

…На улице уже, помню, снег… Прибегает: «Мама! Я сегодня целовался!» – «Целовался?!» – «Да. У меня сегодня было первое свидание». – «И ты мне ничего не сказал?» – «Не успел. Сказал Димке и Андрею, и мы отправились втроем». – «Разве на свидание ходят втроем?» – «Ай, я один как-то не решился». – «Ну и как вы втроем были на свидании?» – «Очень хорошо. Мы с ней ходили вокруг горки под ручку и целовались. А Димка и Андрей стояли на страже». О Боже! «Мама, а может пятиклассник жениться на девятикласснице? Если, конечно, это любовь…»
…А вот это… это… (Долго плачет.) Об этом не могу…

…Любимый наш месяц – август. Едем за город и любуемся паутиной. Смеемся… смеемся… смеемся… (Молчит.) Что я все плачу? У нас же было целых четырнадцать лет… (Плачет.)

Жарю-парю на кухне. Окно открыто. Слышу, как они с отцом разговаривают на балконе. Игорь: «Папа, что такое – чудо? Кажется, я понял. Вот послушай… Жили были дед и баба, и была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, да не простое, а золотое. Дед бил, бил – не разбил. Баба била, била – не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Плачет дед, плачет баба…». Отец: «С точки зрения логики – абсолютный абсурд. Били, били – не разбили, а потом вдруг – в плач! Но сколько лет, да что там лет – веков – сказку эту дети слушают, как стихи». Игорь: «А я, папа, раньше думал, что все можно понять умом». Отец: «Много вещей нельзя понять умом. Например, любовь». Игорь: «И смерть».
С детства сочинял стихи… На столе, в его карманах, под диваном я находила исписанные листочки. Терял, бросал их, забывал. Я даже не всегда верила, что они его: «Неужели это ты написал?» – «А что там?» Читаю: «Ходят в гости друг к другу люди, / Ходят в гости друг к другу звери…». – «Ну-у-у, это старое. Я уже забыл». – «А эти строки?» – «Какие?» Читаю: «Лишь на веточке обшарпанной / Капли звездные накапаны…». В двенадцать лет написал, что ему хочется умереть. Хочется любви и хочется умереть – два желания. «Мы с тобой повенчаны / Голубой водою…» Еще?! Вот: «Я не ваш, облака серебристые / Я не ваш, голубые снега…». Он же мне это читал. Читал! Но в юности часто пишут о смерти…

В нашем доме стихи звучали постоянно, как речь: Маяковский, Светлов… Мой любимый Семен Гудзенко: «Когда на смерть идут – поют, / а перед этим можно плакать. / Ведь самый страшный час в бою – / час ожидания атаки». Вы замечали? Ну да, конечно… Зачем спрашивать? Мы все в этом выросли… Искусство любит смерть, а наше особенно ее любит. Культ жертвы и гибели у нас в крови. Жизнь на разрыв аорты. «Эх, русский народец, не любит умирать своей смертью!» – писал Гоголь. И Высоцкий пел: «Хоть немного еще постою на краю…». На краю! Искусство любит смерть, но существует французская комедия. Почему же у нас почти нет комедий? «Вперед за Родину!», «Родина или смерть!». Я учила своих учеников: светя другим, сгораю сам. Учила подвигу Данко, который вырвал из груди свое сердце и освещал им путь другим людям. О жизни мы не говорили… мало говорили… Герой! Герой! Герой! Жизнь состояла из героев… жертв и палачей… Других людей не было. (Кричит. Плачет.) Для меня пытка сейчас – идти в школу. Дети ждут… они хотят слов и чувств… Что сказать… что я могу им сказать?

Все было… и было именно так… Поздний вечер, я уже в постели, читаю роман «Мастер и Маргарита» (он еще считался «диссидентским», мне его принесли перепечатанным на машинке). Дохожу до последних страниц… Помните, Маргарита просит отпустить Мастера, а Воланд, дух Сатаны, говорит: «Не надо кричать в горах, он все равно привык к обвалам, и это его не встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже просил тот, с кем он так стремился разговаривать…». Какая-то непонятная сила бросила меня в другую комнату, к дивану, где спал сын. Я стала на колени и шептала, как молитву: «Игорек, не надо. Миленький мой, не надо. Не надо!» – Начала делать то, что мне уже было запрещено, как только он вырос: целовать его руки, ноги. Он открыл глаза: «Мама, ты чего?». Я тут же нашлась: «С тебя сползло одеяло. Я поправила». Заснул. А я… Что произошло со мной, я не поняла. Веселый, он дразнил меня «огневушка-поскакушка». Я легко бежала по жизни.

Приближался его день рождения… и Новый год… Кто-то из друзей пообещал достать нам бутылку шампанского, тогда же мы мало что могли купить в магазинах, все доставали. По блату. Через знакомых, через знакомых знакомых. Доставали копченую колбасу, шоколадные конфеты… Раздобыть килограмм мандаринов к Новому году – великая удача! Мандарин был не просто фрукт, а что-то такое диковинное, только Новый год пах мандаринами. Деликатесы к новогоднему столу собирали месяцами. На этот раз я припрятала баночку печени трески и кусочек красной рыбы. Все потом подали к поминальному столу… (Молчит.) Нет, я не хочу кончать свой рассказ так быстро. У нас было целых четырнадцать лет. Четырнадцать лет без десяти дней…

Как-то чистила антресоли и нашла там папку с письмами. Когда лежала в роддоме, мы с мужем каждый день писали друг другу письма, записочки, а то и несколько раз на день. Читала, смеялась… Игорю уже было семь лет… И он не мог понять, как это его не было, а мы с отцом были? То есть он как бы был, мы в письмах все время говорили о нем: вот ребеночек повернулся, вот он меня толкнул… шевелится… «Я один раз умер, а потом опять к вам пришел, да?» Я обомлела от его вопроса. Но дети… они иногда так говорят… как философы, как поэты… Надо было мне записывать за ним… «Мама, дедушка умер… это значит, что его закопали, и он растет…»

В седьмом классе у него уже появилась девочка… Влюбился серьезно. «Ты у меня не женишься ни на первой любви, ни на продавщице!» – грозила я. Я уже привыкала к мысли, что мне надо будет его с кем-то делить. Готовила себя. У моей подруги тоже сын, они с Игорем были одногодки, и подруга как-то мне призналась: «Я еще не знакома со своей невесткой, а уже ее ненавижу». Так она любит своего сына. Не может себе даже представить, что придется отдать его другой женщине. Что было бы у нас? Со мной? Не знаю… Я безумно… безумно его любила… Какой бы ни был трудный день, открываю дверь в дом – и откуда-то свет. Не откуда-то, а от любви.

У меня два страшных сна. Первый – мы с ним тонем. Он ведь хорошо плавал, однажды я рискнула поплыть вместе с ним далеко в море. Повернула обратно, чувствую, сил не хватает – ухватилась за него, да мертвой хваткой. Кричит: «Отпусти!» – «Не могу!» Вцепилась, на дно его тяну. Все-таки он оторвался и стал меня подталкивать к берегу. Поддерживает и подталкивает. Так мы с ним выплыли. Во сне все повторяется, но я его не отпускаю. Мы и не тонем, и не выплываем. Идет такая схватка в воде… Второй сон – начинается дождь, но я чувствую, что это не дождь, а земля сыплется. Песок. Начинает идти снег, но я уже по шороху слышу, что это не снег, а земля. Лопата стучит, как сердце, шох-шох, шох-шох…
Вода… вода его завораживала… Любил озеро, речку, колодцы. Особенно – море. У него много стихов о воде. «Только тихая звезда побелела, как вода. Темнота». Еще: «И вода течет одна… Тишина». (Пауза.) Мы теперь к морю не ездим.

Последний год… Часто собирались за ужином вместе. Говорили, конечно, о книгах. Читали вместе самиздат… «Доктор Живаго», стихи Мандельштама… Помню, как спорили о том, кто есть поэт? Какая у него судьба в России? Мнение Игоря: «Поэт должен рано умереть, иначе он не поэт. Старый поэт это просто смешно». Вот… и это я пропустила… Не придала значения… Из меня обычно, как из рождественского мешка, сыпалось, сыпалось… Почти у каждого русского поэта есть стихи о Родине. Я много знаю наизусть. Читала любимого Лермонтова: «Люблю Отчизну я, но странною любовью». И Есенина: «Я люблю тебя, родина кроткая…». Была счастлива, когда купила письма Блока… Целый томик! Его письмо матери после приезда из-за границы… он писал, что Родина сразу показала ему свое свиное рыло и божественное лицо… Упор, конечно, я делала на божественное… (Заходит в комнату муж. Обнимает и садится рядом.) Что еще? Игорь ездил в Москву на могилу Высоцкого. Взял и постригся наголо, стал очень похож на Маяковского. (Вопрос – мужу.) Помнишь? Как я его ругала? У него были необыкновенные волосы.

Последнее лето… Загорелый. Большой, сильный. Ему давали на вид восемнадцать лет. Поехали на каникулах с ним в Таллин. Он был там второй раз, водил меня всюду, по разным закоулкам. За три дня мы жахнули кучу денег. Ночевали в каком-то общежитии. Возвращаемся с ночного похода по городу – взялись за руки, смеемся, открываем дверь. Подошли к вахтерше, она не пускает: «Женщина, после одиннадцати входить с мужчиной нельзя». И тут я Игорю на ухо: «Поднимайся, я сейчас». Пошел, а я шепотом: «Как вам не стыдно! Это же мой сын!». Так все радостно… хорошо! Вдруг там же… ночью… мне страшно. Страх, что я больше его никогда не увижу. Страх перед чем-то новым. Еще ничего не случилось.

Последний месяц… У меня умер брат. В роду у нас мало мужчин, и я брала Игоря с собой, чтобы он помогал. Если бы я знала… Он же смотрел, смотрел на смерть… «Игорь, переставь цветы. Принеси стулья. Сходи за хлебом». Вот эта обыкновенность занятий рядом со смертью… она опасна… Смерть можно перепутать с жизнью. Это я сейчас понимаю… Приехал автобус. Все родственники сели, моего сына нет. «Игорь, где ты? Иди сюда». Входит – все места заняты. Все какие-то знаки… То ли от толчка, то ли… Автобус тронулся, и брат на мгновение открыл глаза. Плохая примета – в семье еще будет одна смерть. Сразу испугались за нашу маму – за ее больное сердце. Когда опускали гроб в яму, что-то упало туда… Тоже нехорошо…

Последний день… Утро. Я умываюсь, чувствую: стоит в проеме дверей, держась обеими руками за дверной косяк, и смотрит, смотрит на меня. Смотрит. «Что с тобой? Садись за уроки. Я скоро вернусь». Молча повернулся и ушел в свою комнату. После работы я встретилась с подругой. Она связала для него модный пуловер, это был мой подарок ему на день рождения. Принесла домой, муж еще поругал: «Неужели ты не понимаешь, что еще рано ему носить такие шикарные вещи?». На обед подала его любимые куриные котлеты. Обычно добавку просит, а тут поклевал и оставил. «Что-нибудь в школе случилось?» Молчит. Тут я заплакала, у меня что-то градом покатились слезы. Я плакала так громко впервые за много лет, на похоронах брата со мной такого не было. И он испугался. Испугался так, что тут я начала его утешать: «Примерь пуловер. – Надел. – Нравится?» – «Очень». Заглянула через некоторое время к нему в комнату – лежал и читал. В другой комнате отец печатал на машинке. У меня болела голова, и я уснула. Когда пожар, люди спят крепче обычного… Я оставила его… он читал Пушкина… Тимка, наша собачка, лежала в прихожей. Не залаяла, не заскулила. Не помню, сколько времени прошло, открываю глаза: возле меня сидит муж. «А Игорь где?» – «В туалете заперся. Наверное, стихи бормочет». Дикий, немой страх подбросил меня вверх. Подбегаю, стучу, колочу дверь. Бью руками, ногами. Тишина. Зову, кричу, умоляю. Тишина. Муж ищет молоток, топор. Взламывает дверь… В стареньких брюках, свитере, домашних тапочках… На каком-то ремне… Схватила, понесла. Мягкий, теплый. Стали делать искусственное дыхание. Вызвали «скорую помощь»…

Как же я спала? Почему Тимка не почувствовал? Собаки такие чуткие, они же слышат в десятки раз лучше, чем мы, люди. Почему… Я сидела и смотрела в одну точку. Мне сделали укол, и я куда-то провалилась. Утром разбудили: «Вера, вставай. Потом себе не простишь». – «Ну, сейчас я тебе всыплю за такие шуточки. Ты у меня получишь», – подумала я. И тут до меня доходит, что всыпать некому.

Он лежит в гробу… На нем тот свитер, который я ему приготовила ко дню рождения…
Кричать начала не сразу… через несколько месяцев… Но слез не было. Кричать кричала, но не плакала. И только когда один раз выпила стакан водки – заплакала. Стала пить, чтобы плакать… цепляться за людей… У одних наших друзей мы просидели, не выходя из квартиры, два дня. Теперь понимаю, как им было тяжело, как мы их мучили. Мы убегали из своего дома… Сломался стул на кухне, на котором он обычно сидел, – я не тронула, так этот стул и стоял, а вдруг ему не понравится, что я выброшу его любимую вещь. Дверь в его комнату ни я, ни муж не могли открыть. Два раза хотели поменять квартиру, уже документы подготовим, людей обнадежим, упакуем вещи. И не могу из квартиры выйти, мне кажется, что он где-то здесь, я просто не вижу его… но он где-то здесь… Я бродила по магазинам, подбирала ему вещи: вот брюки – его цвет, и эта рубашка. Какая-то по счету весна… какая – не помню… Прихожу домой, говорю мужу: «Знаешь, сегодня я понравилась одному мужчине. Он хотел назначить мне свидание». И мой муж отвечает: «Как я рад за тебя, Верочка. Ты возвращаешься…». Безмерно я была ему благодарна за эти слова. Тут я хочу рассказать о своем муже… Он – физик, наши друзья шутят: «Повезло вам – в одном флаконе физик и лирик». Я любила… Почему любила, а не люблю? Потому что себя новую, выжившую, еще не знаю. Боюсь… я не готова… я не смогу больше быть счастливой…

Ночью лежу с открытыми глазами. Звонок. Ясно слышу звонок в дверь. Утром рассказываю мужу. Он: «А я ничего не слышал». Ночью опять звонок. Я не сплю, смотрю на мужа – он тоже проснулся. «Ты слышал?» – «Слышал». У нас у обоих чувство, что мы не одни в квартире. И Тимка кругами возле кровати бегает, кругами, как по следу за кем-то. Я куда-то падаю, в какое-то тепло. И вижу такой сон… Непонятно где, выходит ко мне Игорь в том свитере, в каком мы его похоронили. «Мама, ты меня зовешь и не понимаешь, как мне тяжело к тебе прийти. Перестань плакать». Дотрагиваюсь до него, он мягкий. «Тебе было хорошо дома?» – «Очень». – «А там?» Он не успевает ответить, исчезает. С той ночи я прекратила плакать. И он стал сниться мне маленьким, только маленьким. А я жду его большого, чтобы поговорить с ним…

Это был не сон. Я только закрыла глаза… Дверь в комнату распахнулась, взрослым, каким я его никогда не видела, он вошел на мгновение. У него было такое лицо, что я поняла: ему уже безразлично все, что здесь происходит. Наши разговоры о нем, воспоминания. Он уже совсем от нас далеко. А я не могу, чтобы наша связь порвалась. Я не могу… Я долго думала… и решила родить… Мне нельзя было, уже поздно, врачи боялись, но я родила. Родила – девочку. Мы к ней относимся, как будто она не наша девочка, а дочка Игоря. Я боюсь ее так любить, как любила его… И я не могу ее так любить. Ну сумасшедшая я! Сумасшедшая! Много плачу, хожу и хожу на кладбище. Девочка всегда со мной, а я не перестаю думать о смерти. Так нельзя. Муж считает, что нам надо уехать. В другую страну. Чтобы все поменять: пейзаж, людей, алфавит. Друзья зовут в Израиль. Часто звонят нам: «Что вас там держит?». (Почти кричит.) Что? Что?

Есть у меня одна страшная мысль: а вдруг бы он сам рассказал вам совсем другую историю? Совсем другую…

"Время секонд хэнд" Алексиевич Светлана
1
Посмотреть товар в профиле пользователя

Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
3 шт.
Изумрудная, Zana, K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Zana
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Венди
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Вавилонская Блудница
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Тигровая Надюшка, Венди
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Сорока
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Captain Neko
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Тигровая Надюшка, Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
nastawka, Чудо в перьях
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Питерская погода
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Питерская погода
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
nastawka, Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
nastawka
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Ирис
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
ПрЫнцеска
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Sterva-chka, Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
ПрЫнцеска
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Аватара пользователя
Гризля
 
Сообщения: 11560
Зарегистрирован: 12 сен 2013 02:50
В кошельке: 8,523.00 Денежка
Банк: 3,926.00 Денежка
Награды: 13
Пальмовая ветвь 2013 (1) Награда участника (1) Награда КУЛИНАРИЯ (Вилма) - 2 (1)
Репутация: 1406

Re: Страшные места из очень страшных книг

Сообщение Гризля » 19 ноя 2015 23:36

из той же книги
- Ой, я знаю это... если любишь, то идешь по солнечной стороне жизни. Я до сих пор сплю, закинув руки за голову, привычка тех лет, когда было счастье. Я так любила жить! Воспоминания текут ручьем... Я - армянка, но родилась и выросла в Баку. На берегу моря. Море... мое море! Я уехала, но я люблю море, люди и все остальное меня разочаровали, я люблю только море. Мне оно часто снится - серое, черное, фиолетовое. И молнии! молнии пляшут вместе с волнами. Любила смотреть вдаль, смотреть, как вечером садится солнце, оно к вечеру такое красное, что, кажется, шипит, опускаясь в воду. Камни, нагретые за день, теплые камни, будто живые. Я любила смотреть на море утром и днем, вечером и ночью. Ночью висели под крышами летучие мыши, и я их очень пугалась. Пели цикады. Полное небо звезд... нигде нет столько звезд... Баку - мой самый любимый город... Самый любимый, несмотря ни на что! Во сне я часто гуляю по Губернаторскому саду и Нагорному парку... поднимаюсь на крепостную стену... И отовсюду видно море - корабли и нефтяные вышки... Я никогда не забуду! Запах моря и нефти... и детские крики чаек. С мамой мы любили заходить в чайхану и пить красный чай... (На глазах слезы.) Мама - в Америке. Плачет и скучает. Я - в Москве...



В Баку мы жили в большом доме... Был большой двор, во дворе шелковица росла, желтая шелковица. Вкусная! Жили все вместе, одной семьей - азербайджанцы, русские, армяне, украинцы, татары... Тетя Клара, тетя Сара... Абдулла, Рубен... Самая красивая - Сильва, она работала стюардессой на международных линиях, летала в Стамбул, ее муж Эльмир был таксистом. Она - армянка, он - азербайджанец, но никто над этим не задумывался, таких разговоров я не помню. Мир делился по-другому: хороший человек или плохой, жадный или добрый... сосед и гость... из одной деревни... города... У всех одна национальность - все советские, все знали русский язык. Самый красивый, самый любимый праздник у всех - Новруз. Новруз Байрам - день прихода весны. Ждали праздник весь год, праздновали семь дней. Семь дней не запирались ворота и двери... днем и ночью никаких замков и ключей... Жгли костры... костры горели на крышах и во дворах. Весь город в кострах! В огонь бросали душистую руту и просили о счастье, приговаривали: "Сарылыгин сене, гырмызылыгин мене" - "Все мои невзгоды - тебе, а мою радость мне". "Гырмызылыгин мене..." Любой зайдет к любому - везде примут как гостя, угостят молочным пловом и красным чаем с корицей или кардамоном. А на седьмой день - главный день праздника - все собирались вместе... за одним столом... Каждый выносил во двор свой стол и составляли один длинный-длинный стол. На этом столе: грузинские хинкали, армянские бораки и бастурма, русские блины, татарский эчпочмак, украинские вареники, мясо с каштанами по-азербайджански... Тетя Клава приносила свою фирменную селедку под шубой... А тетя Сара фаршированную рыбу... Пили вино, армянский коньяк. Азербайджанский. Пели армянские и азербайджанские песни. И русскую "Катюшу": "Расцветали яблони и груши... Поплыли туманы над рекой..." Наконец, время сладостей: пахлава, шекер-чурек... Мне до сих пор вкуснее их ничего нет! Лучше всех сладости получались у моей мамы. "Что у тебя за руки, Кнарик! Какое легкое тесто!" - всегда похвалят ее соседки. Мама дружила с Зейнаб, а у Зейнаб были две девочки и сын Анар, с которым мы учились в одном классе. "Отдашь дочь за моего Анара, - смеялась Зейнаб, - станем родственниками". (Закрывает глаза.) Плакать не хочу... Не надо... Плакать не буду... Начнутся армянские погромы, и тетя Зейнаб, добрая наша тетя Зейнаб вместе со своим Анаром... мы убежали, прятались у добрых людей... они вытащат ночью из нашего дома холодильник и телевизор... газовую плиту и новенькую югославскую стенку... А один раз Анар встретит со своими друзьями моего мужа, и они будут бить его железными прутьями: "Какой ты азербайджанец? Ты - предатель! Ты живешь с армянкой - нашим врагом!" Меня увела к себе подруга, я жила у них на чердаке... Каждую ночь чердак открывали, кормили меня - и я снова уходила наверх, вход забивали гвоздями. Намертво забивали гвоздями. Найдут - убьют! Я вышла оттуда с седой челкой... белая... Плакать не хочу... Не надо... Плакать не буду... Анар мне в школе нравился, он был красивый мальчик. Один раз мы с ним даже целовались... "Привет, королева!" - караулил он меня у ворот школы. Привет, королева!

Я помню ту весну... конечно, она вспоминается, но теперь уже редко... не часто... Веснааа-а! Я окончила училище и устроилась связисткой на телеграфе. На центральном телеграфе. Люди стоят у окошка: кто плачет - мать умерла, другая смеется - у нее свадьба. С днем рождения! С золотым юбилеем! Телеграммы, телеграммы. Вызываю Владивосток, Усть-Кум, Ашхабад... Работа веселая. Не скучная. А любовь ждешь... в восемнадцать лет всегда ждешь любовь... Я думала, что любовь приходит только раз, и то, что это любовь, ты понимаешь сразу. А было смешно, получилось очень смешно. Мне не понравилось, как мы с ним познакомились. Утром я иду мимо охраны, все меня уже знали, никто пропуска не требовал: привет-привет - без вопросов. "Предъявите пропуск". - Я остолбенела. Стоит передо мной высокий красивый парень и не пропускает. - "Вы каждый день меня видите..." - "Предъявите пропуск." А я в этот день забыла пропуск, роюсь в сумке - у меня никаких документов. Вызвали моего начальника... я получила выговор... И так разозлилась на этого парня! А он... у меня была ночная смена, и он приходит с другом пить чай. Надо же! Приносят пирожки с повидлом, теперь уже нет таких пирожков, вкусные, но откусывать страшно - никогда не знаешь, с какой стороны вылезет повидло. Хохотали! Но я с ним не разговаривала, обижалась. Еще через несколько дней нашел меня после работы и спрашивает: "Я купил билеты в кино - пойдешь?" Билеты на мою любимую кинокомедию "Мимино" с Вахтангом Кикабидзе в главной роли, я смотрела ее десять раз, знала весь текст наизусть. Как оказалось, он тоже. Идем и перекликаемся, проверяем друг друга: "Я сейчас один умный вещь скажу, только ты не обижайся". - "Как я эту корову продам, если ее тут все знают?" И... началась любовь... У его двоюродного брата были большие парники, он торговал цветами. На встречу Абульфаз всегда приходил с розами - белые, желтые, красные... голубые и черные... Розы бывают даже сиреневые, как будто подкрашенные, а они - настоящие. Я мечтала... часто мечтала о любви... но я не знала, как может биться мое сердце, из груди рваться. На мокром пляже оставались наши письма... на песке... большими буквами "я тебя люблю!!!" и через десять метров еще раз "я тебя люблю!!!" Тогда по городу везде стояли железные автоматы с газированной водой, и в автомате один стакан на всех. Помоешь - и пьешь. Подходим - нет стакана, и второй автомат без стакана. Я хочу пить! Мы столько пели, орали, смеялись у моря - я хочу пить! С нами долго происходили волшебные вещи, невероятные, а потом перестали. Ой, я знаю это... Влюбленные все маги и экстрасенсы. Правда! "Абульфаз, я хочу пить! Придумай что-нибудь!" Он смотрит на меня и поднимает руки к небу, что-то долго-долго говорит-говорит. И откуда-то... из-за заросших травой заборов и закрытых лотков появляется пьяный человек и отдает стакан: "Кра-а-сы-вой дэвушке - не жалко". А этот рассвет... Нигде ни души, только мы... И туман с моря. Я иду босиком по асфальту... из-под асфальта туман ползет, как пар. Опять - чудо! Появляется вдруг - солнце! Свет... освещение... как в середине летнего дня... На мне мгновенно высыхает мое летнее платье, влажное от росы и тумана. "Ты такая красивая сейчас!" А ты... ты... (На глазах слезы.) Плакать не хочу... Не надо... Я не люблю плакать и петь вполголоса. И не люблю бояться. Все вспоминается... вспоминается... Но каждый раз все меньше голосов... все меньше голосов и слов... Я мечтала тогда... Да! Да! Я летала! Только... Не было! Не было у нас хеппи-энда: белое платье, марш Мендельсона, кольцо... Свадьба... "Горько!" Скоро... очень скоро... (Останавливается.) Что-то хотела сказать... Что-то... От волнения забывают самые обыкновенные слова... Я хотела сказать, что скоро, очень скоро... Меня прятали в подвалах, я жила на чердаках, я превратилась в кошку... в летучую мышь... Если бы вы могли понять... если бы могли... если бы вы знали, как страшно, когда ночью кто-то кричит. Одинокий крик. Закричит ночью одинокая птица, и то жутко. А если это человек? Я жила с одной мыслью: я люблю... люблю и еще раз люблю. По-другому бы не смогла, не вынесла. Как же - такой ужас! С чердака спускалась только ночью... шторы толстые, как одеяло... Однажды чердак открыли утром: "Вылезай! Ты спасена!" В город вошли русские войска...

Мир делился по-другому: хороший человек или плохой, жадный или добрый... сосед и гость... из одной деревни... города... У всех одна национальность — все советские, все знали русский язык

Думаю об этом... Я думаю об этом даже во сне - когда все началось? Восемьдесят восьмой год... На площади собираются какие-то люди, они все в черном, танцуют и поют. Танцуют с ножами и кинжалами. Здание телеграфа рядом с площадью, все на наших глазах. Облепим балкон - и смотрим. "Что они кричат? - спрашиваю. - "Смерть неверным! Смерть!" Это продолжалось долго, очень долго... много месяцев... Нас стали отгонять от окон: "Девочки, это опасно. Сидите на своих местах и не отвлекайтесь. Работайте". Во время обеда обычно пили чай вместе, и вдруг в один день: азербайджанки сели за один столик, армянки - за другой. Одномоментно, понимаете? А я никак не могла понять, никак. До меня еще ничего не доходило... У меня любовь... я занята своими чувствами... "Девочки! Что случилось?" - "Ты не слышала? Начальник сказал, что скоро у него будут работать только чистокровные мусульманки". Моя бабушка пережила армянский погром в пятнадцатом году... Перед революцией... Она рассказывала... я как услышала ее голос с того света... Из детства... "Когда я была такая маленькая, как ты, моего папу зарезали, и маму, и тетю... И всех наших овец... - Глаза у бабушки всегда были печальные. - Резали соседи... до этого хорошие люди... Вино в праздники вместе пили..." Бабушка умерла, я уже у бабушки не спрошу. Спрашиваю у мамы: "Мама, ты видела - мальчики во дворе играют не "в войну", а в "резню армян? Откуда это? Кто их научил?" - "Молчи, дочь. Соседи услышат". Мама все время плакала. Сидела и плакала. Дети тягали по двору какое-то чучело и тыкали в него палками, детскими кинжальчиками. "Кто это?" - я позвала маленького Орхана, внука маминой подруги Зейнаб. - "Это армянская старуха. Мы ее убиваем. Тетя Рита, а кто ты? Почему у тебя русское имя?" Имя мне мама придумала... Мама любила русские имена... и всю жизнь мечтала увидеть Москву... Папа бросил нас, папа жил с другой женщиной, но все равно это был папа. Я отправилась к нему с новостью: "Папа, я выхожу замуж!" - "А хороший парень?" - "Очень. Но зовут его Абульфаз..." Папа молчит, он хочет мне счастья. А я полюбила мусульманина... у него другой Бог... Папа молчит. И вот Абульфаз пришел к нам в дом: "Хочу просить твоей руки". - "А почему ты один, без сватов? Без родственников?" - "Они все против, а мне никто, кроме тебя, не нужен". И мне! мне тоже не нужен. Что делать нам с нашей любовью? Вокруг творилось не то, что внутри... Не то... совсем не то... Ночью страшно и тихо в городе... пустынно... Ну как же так, я не могу так. Ну что же такое - ужас! Днем люди не смеются, не шутят, перестали покупать цветы. Раньше обязательно кто-то идет по улице с цветами. Там целуются и тут целуются. А теперь... Те же люди... идут и не смотрят друг на друга... Что-то повисло над всем и над всеми... какое-то ожидание... беспомощное ожидание. Сейчас уже не могу все точно вспомнить... Менялось изо дня в день... Теперь все знают про Сумгаит... от Баку до Сумгаита тридцать километров... это страшное место... Там был первый погром... У нас работала девочка из Сумгаита, и вот - все после смены домой, а она остается на телеграфе. Ночует в подсобке. Ходит заплаканная... на улицу даже не выглядывает, ни ногой... ни с кем не разговаривает... Спрашиваем - молчит. Но когда она заговорила... стала она говорить... мне захотелось убежать, долго куда-то бежать. Не слышать! Ничего не слышать! Ну что же такое! Ну что же такое - как же так! "Что с твоим домом?" - "Дом разграбили". -"А с твоими родителями?" - "Маму вывели во двор, раздели догола и поджаривали на костре... А сестру беременную заставили танцевать вокруг костра... А когда убили..." Замолчи! Разве такое может быть с людьми?! Разве? Начали все ее бояться... бояться... А телевидение, радио и газеты молчали. Ни одного слова про Сумгаит... Только слухи... Такие ужасы! Такие! У меня потом спрашивали: "Как вы жили? Как вы жили после всего?" Пришла весна... Женщины одели легкие платья... появились фрукты... Такой ужас... и так вокруг красиво... Понимаете? И море...

Я собираюсь замуж... Мама просит: "Доченька, подумай". Папа молчит. Идем с Абульфазом по улице, встречаем его сестер: "Почему ты сказала, что она - уродина? Посмотри, какая хорошенькая девочка". - Это они так между собой перешептываются. Абульфаз! Абульфаз! Прошу: "Давай распишемся без свадьбы, свадьбу делать не будем". - "Ты что? У нас считается, что жизнь человека состоит из трех дней: дня, когда ты родился, дня, когда ты женился, и дня, когда ты умрешь". Он не может без свадьбы, без свадьбы счастья не будет. Его родственники категорически против... категорически! не дали ему денег на свадьбу и даже не вернули тех денег, что он сам заработал. А все должно быть по обряду... по старым обычаям... Азербайджанские обычаи красивые... я их люблю... Первый раз в дом невесты приходят сваты, их только выслушивают, а на второй день они уже получают согласие или отказ. Тогда пьют вино. Купить белое платье и колечко - дело жениха, он приносит их в дом невесты обязательно утром... и чтобы был солнечный день... потому что счастье надо уговорить, а темные силы отвадить. Невеста принимает дар и благодарит жениха, при всех целует. На плечах у нее белый платок, знак чистоты. Свадьба! День свадьбы! С обеих сторон на свадьбу приносят много подарков, гору подарков, их кладут на большие подносы, обвязанные красными лентами. Еще надувают сотни разноцветных шаров, они несколько дней летают над домом невесты, чем больше летают, тем лучше... значит, любовь сильная и взаимная. Моя свадьба... Наша... Все подарки... от дома жениха и от дома невесты... покупала моя мама... и белое платье, и золотое колечко... За столом родные невесты должны перед первым тостом встать и расхваливать девушку, а родные жениха хвалят парня. За меня держал слово мой дедушка, он закончил и спрашивает Абульфаза: "А кто за тебя нам слово замолвит?" - "Я сам за себя скажу. Я люблю вашу дочь... Люблю больше жизни..." Так он это сказал, что всем понравился. Сыпали нам под порог мелкие монеты, рис... для счастья и богатства... И там... Есть один момент... Есть во время свадьбы такой момент, когда родные с одной стороны должны встать и поклониться родным с другой стороны, а те тоже. Абульфаз встал один... как безродный... "Я рожу тебе ребеночка, ты не будешь один", - подумала я. Клятвенно. А он знал, я давно ему призналась, что в юности тяжело болела и врачи вынесли приговор: рожать мне нельзя. Он и на это был согласен только бы нам быть вместе. Но я... Я решила - рожу... Пусть даже сама умру, но ребеночек-то останется...

Мой Баку...

...море... море... море...

...солнце... солнце... солнце...

Не мой Баку...

...дверей в подъезде нет, большие дыры от дверей завешены кусками целлофана...

...мужчины... или подростки... я не запоминаю... бьют - убивают кольями (где они их нашли в городе?) женщину... она лежит на земле без звука... Люди увидят - сворачивают в другую сторону... Где милиция? Милиция не вмешивалась... Абульфаза дома тошнит. Он добрый, очень добрый. Но откуда взялись те... там, на улице?

...навстречу нам бежал человек весь в крови... пальто, руки в крови... в руках длинный кухонный нож, которым зелень режут... "Я его знаю", - сказала знакомая девочка, с которой мы стояли на остановке и ждали автобуса...

...что-то во мне тогда исчезло... чего-то во мне больше нет...

...мама уволилась с работы... ей опасно было ходить по улицам... ее узнавали сразу... А меня нет... При одном условии - никаких документов с собой не брать. Никаких! Абульфаз встречал меня после работы, мы шли вместе, никто не подозревал, что я - армянка... Но любой мог подойти и потребовать: "Покажи паспорт!"

...Русские бабушки... "Прячьтесь. Уходите", - предупредили соседи, русские бабушки. Молодые русские уехали, бросили квартиры, хорошую мебель... Остались бабушки... добрые русские бабушки...

...а я уже беременная... Я ношу под сердцем ребенка...

Резня в Баку продолжалась несколько недель... одни говорят так, а другие говорят, что больше... Убивали не только армян, убивали и тех, кто прятал армян. Меня прятала моя азербайджанская подруга, у нее семья - муж и двое детей. Когда-нибудь... Обязательно! я приеду в Баку, приеду со своей дочкой и приду в этот дом: "Это - твоя вторая мать, доченька. Я тебя родила, а она тебя спасла." Шторы толстые, ну, как одеяло... Как пальто, такие шторы... Это специально пошили, из-за меня. Ночью я спускалась с чердака... Говорили шепотом... со мной надо было разговаривать... Все понимали - со мной надо говорить, чтобы я не онемела, не сошла сума. Не потеряла ребенка и не завыла ночью. Как собака.

Я помню наши разговоры... Хорошо помню... Весь день сидела на чердаке и перебирала их в памяти. Я - одна... полоска неба узенькая... через щель...

...остановили на улице старого Лазаря и стали бить... "Я - еврей", - просился он. Пока нашли паспорт, искалечили...

...убивают за деньги и просто так... особенно ищут дома, где живут богатые армяне...

Муж подруги был художник. Я любила его картины, он рисовал женские портреты и натюрморты. И я помню, как он подходил к книжным полкам и стучал по корешкам: "Надо все сжечь! Сжечь! Я больше книгам не верю! Мы думали, что добро победит - ничего подобного! Удивлялись Достоевскому - очень уж он темный! Да, эти герои всегда тут! Среди нас... Рядом..." Я не понимала, о чем он говорит, я девочка - простая, обыкновенная. В университете не училась. Я могла только плакать... вытирать слезы... Я долго верила, что живу в самой лучшей стране, среди самых лучших людей. Так раньше нас в школе учили... А он переживал страшно, переживал это очень тяжело, и у него случился инсульт... его парализовало... Кошмаррр! Дайте выдохну... Дайте... Вошли в город русские войска, и я уже собиралась домой... он лежал, одна только рука у него немного шевелилась... и он меня обнял этой рукой: "Всю ночь я думал о тебе, Рита, и о своей жизни. Много лет... всю жизнь я боролся с коммунистами... А теперь у меня сомнения: пусть бы нами правили эти старые мумии, цепляли друг другу очередные Звезды Героев, а мы не ездили бы за границу и не читали хорошие книги... не ели пиццу - пищу богов... Но та маленькая девочка... она осталась бы жива, никто бы ее не подстрелил... Как птичку... И ты не сидела бы на чердаке, как мышь..." Скоро он умер... через короткое время... Тогда многие умирали, умирали хорошие люди. Не могли пережить, нельзя было пережить.

На улицах везде русские солдаты... военная техника... Русские солдаты... они же молодые... в обморок падали от того, что увидели...

У меня восьмой месяц беременности... Ночью мне плохо, звоним в "скорую помощь" - там услышат армянскую фамилию и кладут трубку. В роддом тоже не взяли, ни по месту жительства... нигде... Открывают паспорт и сразу - мест нет. Мест нет! Никуда и никак, никак. Мама нашла старую акушерку, русскую женщину, которая когда-то у нее роды принимала... давным-давно... когда мама рожала моего младшего брата. Нашла она ее где-то в поселке на окраине города. Звали ее Анна... Отчества не помню... Раз в неделю она приходила к нам домой, наблюдала за мной и говорила, что роды будут тяжелые. Схватки начались ночью... Абульфаз побежал ловить такси, дозвониться не смог. Таксист приехал и увидел меня: "Что - армянка?" - "Она - моя жена". - "Нет, я не поеду". Муж заплакал... Достал кошелек и показывает деньги, всю свою зарплату: "На... Я тебе все отдам... Спаси мне жену и ребенка". Мы поехали... поехали все... И мама с нами тоже. Поехали в поселок, где жила Анна, в больницу, где она работала на полставки. Подрабатывала к пенсии. Она уже ждала нас и меня сразу положили на стол. Рожала я долго... семь часов... Рожали мы вдвоем: я и азербайджанка, а там была одна подушка, и эту подушку отдали ей, у меня из-за этого получились разрывы, я очень низко головой лежала. Неудобно. Мама стояла у дверей и смотрела... ее гнали, она не уходила... А вдруг подменят ребенка... а вдруг? все могло быть... все тогда могло быть... Родила я девочку... Принесли мне ее один раз, показали и больше не несут. Другим матерям (азербайджанкам) дают детей кормить, а мне - нет. Ждала я два дня. А потом... по стеночке... держась за стеночку... я доползла до комнаты, где лежали дети. Ни одного ребенка нет, только моя девочка лежит, а двери и окна - настежь. Потрогала я ее, она горит, вся горячая. Как раз пришла моя мама... "Мама, забираем ребенка и уходим. Ребенок уже больной". Дочка долго болела. Лечил ее старый врач, он был давно на пенсии. Еврей... Но он ходил и помогал армянским семьям. "Армян убивают за то, что они армяне, как когда-то убивали евреев за то, что они евреи", - говорил он. Был очень-очень старый. Дочке дали имя Ира... Мама решила, что пусть будет русское имя, оно защищает. Абульфаз первый раз взял ребенка на руки и заплакал... у него дрожали руки... Был счастлив, я помню его счастье. У него в это время умерла мама... Он часто уходил к своим родственникам и вот... он возвращался от них... я не найду слов... каким он возвращался. Возвращался к нам чужим... с чужим лицом... Я, конечно, пугалась. В городе уже было полно беженцев, это те азербайджанские семьи, которые бежали из Армении. Бежали они... с голыми руками, без вещей... они бежали точно так же, как армяне из Баку... И рассказывали все то же самое... Ой! ой, все то же самое... Про Ходжалу, где был азербайджанский погром... Как там армяне убивали азербайджанцев - выбрасывали женщин из окон... отрезали головы... мочились на мертвых... Мне ни один фильм ужасов теперь не страшен! Давно не страшен! Я столько всего видела и слышала... столько всего! Я не спала ночами... думала-передумала - надо уезжать. Уезжать надо! Ну так же нельзя, я не могу так. Бежать... бежать, чтобы забыть... А если бы стерпела, я бы умерла, я знаю, что я бы умерла.

Первая уехала мама... следом папа со своей второй семьей... За ними мы с дочкой... Уезжали по подложным документам... с паспортами на азербайджанские фамилии. В аэропорту люди спали на полу месяцами - нет билетов, а когда я вошла в самолет, я увидела - половина салона занята картонными коробками с цветами. Бизнес! Бизнес процветал! Рядом со мной сидели молодые азербайджанцы, они всю дорогу пили вино и говорили, что уезжают, потому что не хотят убивать. Не хотят идти на войну и умирать. Девяносто первый год... Война в Нагорном Карабахе... Эти ребята... они откровенно признавались: "Мы не хотим лечь под танк. Мы не готовы". В Москве нас встретил двоюродный брат... "А где Абульфаз?" - "Прилетит через месяц". Собрались вечером родственники... Все меня просили: "Ты говори, говори - не бойся... Те, кто молчит, начинают болеть". Через месяц я начала разговаривать, а думала, что не буду. Не буду нигде и никогда.

Я ждала... и ждала... и ждала... Абульфаз приехал к нам не через месяц... и не через полгода, а через семь лет. Через семь лет... Семь... (Молчит.) Чтобы жить... Для этого надо... хотя бы маленькую ниточку найти... и держаться. Дер-жаться изо всех сил. И вот... и вот... Просто утро... еще одно утро... Он вошел в квартиру, обнял нас с дочкой... Стоит... Он стоит... еще стоит в прихожей, и я вижу, как он медленно-медленно... на моих глазах падает, через какую-то минуту... уже лежал на полу... в пальто и в шапке... Дотащили его до дивана, положили. Перепугались: надо вызвать врача - а как? У нас нет прописки, нет медицинской страховки. Мы - беженцы. Пока мы так соображали, мама плакала... дочка с во-от! такими глазами сидела в углу. Ждали папу - а папа приехал и умирает. В это время он открыл глаза: "Не надо врача... не бойтесь... Все! Я - дома". Тут буду плакать... Тут я буду плакать... (Первый раз за все время нашего разговора заплакала.) Про этот момент... Я не могу вспоминать, всегда плачу. Я не могу... Месяц он стоял на коленях... ходил за мной по квартире на коленях, целовал и целовал руки... "Что ты хочешь сказать?" - "Я люблю тебя". - "Почему тебя столько лет не было?"

...у него выкрали один паспорт... Второй... Все это его родственники...

...приехали в Баку его двоюродные братья... Их выгнали из Еревана, где они жили два поколения, жили еще их деды и отцы. Каждый вечер рассказы... и слезы... Всегда, когда он дома, чтобы слышал: как содрали кожу с мальчика и он висел на дереве... как соседу клеймо на лбу поставили горячей подковой... Как... Как... "А ты куда собрался?" - "К жене". - "Ты едешь к врагу нашему. Ты нам не брат... Не сын..."

...Я ему звонила... Мне отвечали: "Дома нет". А ему передавали, как будто я звоню и говорю, что выхожу замуж. Я звонила и звонила... Трубку брала его родная сестра: "Забудь номер этого телефона. У него другая женщина. Мусульманка".

...мой папа... он хотел мне счастья... Он забрал мой паспорт и отдал его каким-то ребятам, чтобы мне поставили печать о разводе. Фальшивую. Что-то они красили, стирали и исправляли, и там сейчас - дырка. "Папа! Зачем ты это сделал? Ты же знаешь: я люблю!" - "Ты любишь нашего врага". Паспорт у меня испорченный... теперь недействительный...

...дочка читала Шекспира "Ромео и Джульетта"... и я прочла... Там про любовь и вражду семейных кланов Монтекки и Капулетти. Да они отдыхают! Это детская сказка рядом с нашей историей!! Детская сказка...

"...и ты поверил?" - "Если ты не простишь меня, то мне незачем жить".

"...и ты поверила?" - "Я ждала... и ждала... Я говорила себе: я люблю... люблю... и еще раз люблю".

"...прости меня!"

"...прости меня!"

...я не узнавала дочь. Она стала улыбаться... С первой минуты, когда его увидела: "Папа! Па-почка!" Маленькая... она доставала из чемодана его фотографии и целовала. Но так, чтобы я не видела... не плакала...

И это не конец... Вы думаете это все? Конец? Ой, конца еще нет...

...живем, как на войне... Соберемся вместе - говорим о смерти, думаем о смерти... смотрим по телевизору... Меня вылечило бы море. Мое море! А моря рядом нет.

...я метро мыла, туалеты чистила... на стройке кирпичи таскала и мешки с цементом... сейчас в ресторане убираю... Абульфаз евроремонты делает в богатых квартирах. Добрые люди платят, плохие обманывают: "Иди отсуда, чучмек! Не уйдешь - в милицию позвоним". У нас нет прописки... нет никаких прав... А таких, как мы, тысячи... сотни тысяч людей бежали из дому: таджики, армяне, азербайджанцы, грузины, чеченцы... Бежали в Москву - в столицу СССР, а это уже столица другого государства. Приехали в капитализм. Человек человеку - не друг и не брат...

...дочка год назад окончила школу... "Мама... папа... Я учиться хочу!" Паспорта у нее нет... Живем транзитом... Живем у одной бабушки, она переехала к сыну, а нам сдала свою однокомнатную квартиру. Милиция стучит с проверкой документов... Мы, как мыши, затаимся. Опять, как мыши... Выкинут назад... а куда назад? Выкинут в двадцать четыре часа! Денег, чтобы откупиться, у нас нет...

...из дому вечером - никуда! Муж или дочка задержатся где-нибудь - я валерьянку пью. Прошу дочку: не крась брови... не носи яркие платья... Там убили армянского мальчика, там таджикскую девочку... азербайджанца искололи ножом... Раньше мы все советские были, а теперь у нас новая национальность - "лицо кавказской национальности". Я бегу утром на работу и никогда не смотрю молодым ребятам в лицо - у меня черные глаза, черные волосы... В воскресенье, если выйдем с семьей на улицу, то прогуляемся в своем районе, возле своего дома: "Мама, я хочу на Арбат... Хочу походить по Патриаршим прудам..." - "Туда не пойдем, доченька...".

... у меня может лопнуть сердце... все равно не могу научиться так жить...

Все мои знакомые армяне из Баку уехали в Америку... Я тоже пошла в американское посольство... "Расскажите вашу историю", - попросили меня. Я рассказала им про свою любовь... Молчали, они долго молчали. Молодые американцы, очень молодые. Потом стали говорить между собой: и паспорт, мол, у нее испорченный... и странно все-таки, почему муж семь лет не приезжал? Муж это или не муж?..Я поняла, что они мне не верят. А у меня нет других доказательств, кроме того, что я люблю... люблю и еще раз люблю. А вы мне верите?

- Я верю... - говорю я. - Я выросла в той же стране, что и вы. Я верю!

(И мы обе плачем).
0
Посмотреть товар в профиле пользователя

Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
3 шт.
Изумрудная, Zana, K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Zana
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Венди
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Вавилонская Блудница
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Тигровая Надюшка, Венди
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Сорока
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Captain Neko
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Тигровая Надюшка, Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
nastawka, Чудо в перьях
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Питерская погода
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Питерская погода
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
nastawka, Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
nastawka
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Ирис
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
ПрЫнцеска
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Sterva-chka, Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
ПрЫнцеска
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Аватара пользователя
Гризля
 
Сообщения: 11560
Зарегистрирован: 12 сен 2013 02:50
В кошельке: 8,523.00 Денежка
Банк: 3,926.00 Денежка
Награды: 13
Пальмовая ветвь 2013 (1) Награда участника (1) Награда КУЛИНАРИЯ (Вилма) - 2 (1)
Репутация: 1406

Re: Страшные места из очень страшных книг

Сообщение Гризля » 23 ноя 2015 23:06

Из рассказа матери

– Я скоро умру от своих рассказов… Зачем я рассказываю? Ничем вы мне не поможете. Ну напишете… напечатаете… Хорошие люди прочтут и поплачут, а плохие… главные… они не будут читать. Им – зачем?

Я много раз уже это рассказывала…

23 ноября 2006 года…

Передали по телевизору… Уже все соседи знали. Город гудел…

А мы с Настенькой, с внучкой, были дома. Телевизор у нас не работал, давно сломался из-за старости. Ждали: «Вот Олеська приедет – новый купим». Затеяли уборку. Стирку. Нам почему-то весело-весело, в этот день смеялись и смеялись. Пришла моя мама… наша бабушка… с огорода: «Ой, девочки, что-то вы сильно веселые. Смотрите, как бы плакать не пришлось». У меня упало сердце… Как там Олеська? Но вот только вчера мы ей звонили, был праздник – День милиции: ей вручили значок «За отличную службу в МВД». Мы поздравили. «Ой, я вас так всех люблю, – сказала она. – Скорее хочу увидеть родную землю». Половина моей пенсии уходила на телефонные звонки: услышу ее голос и как-то проживу еще два-три дня. До следующего звонка… «Мама, ты не плачь, – успокаивала она меня. – Я ношу оружие, но не стреляю. С одной стороны – война, а с другой – спокойная обстановка. Утром я слышала, как мулла поет, это у них молитва такая. Горы тут живые, а не мертвые – до самых вершин в траве и в деревьях». В другой раз: «Мама, чеченская земля вся пропитана нефтью. Копай в каждом огороде – всюду нефть».

Зачем их туда послали? Они там воевали не за Родину, а за нефтяные вышки. Капля нефти теперь стоит как капля крови…

Забежала одна соседка… через час другая… «Чего они, – думаю, – разбегались?» Прибегали-то без дела. Посидят и уходят. А по телевизору уже несколько раз передали…

До утра мы ничего не знали. Утром позвонил сын: «Мама, ты дома будешь?» – «А что ты хочешь? Я собираюсь в магазин». – «Ты подожди меня. Я приеду, когда ты отправишь Настю в школу». – «Пусть дома сидит. Кашляет». – «Если температуры нет, отправляй в школу». У меня упало сердце, меня всю заколотило. Колотун напал. Настенька убежала, а я вышла на балкон. Вижу: сын идет не один, а с невесткой. Я ждать уже не могла, еще две минуты – мне через край! Выскочила на лестничную площадку и кричу вниз: «Что с Олеськой?». Видно, я так кричала… таким утробным голосом… что и они мне в ответ закричали: «Мама! Мама!». Вышли из лифта и стоят. Ни слова. «Она в больнице?» – «Нет». У меня закружилось все перед глазами. Завертелось. Потом плохо… мало помню… Откуда-то набралось много людей… Все соседи пооткрывали двери, поднимают меня с цемента, уговаривают. А я ползаю по полу и хватаю их за ноги, ботинки целую: «Люди добрые… миленькие… не могла она бросить Настеньку… свое солнышко… свет в окне… Ми-и-и-ле-еньки-и-и-е…». Я билась лбом о пол. В первые минуты не веришь, хватаешься за воздух. Не умерла, а вернется калекой. Без ног… слепая… Ничего, будем с Настенькой ее за руки водить. Главное – живая! Кого-то хочется об этом попросить… на коленках вымолить…

Много-много людей… полный дом чужих людей… Наколют лекарствами – я лежу, очнусь – опять вызывают «скорую». У меня в доме война… А у людей своя жизнь. Никто чужое горе не понимает, дай Бог свое понять. У-у-у… Все думали: я сплю, а я лежала и слушала. Горько мне, горько…

«…У меня двое сыновей. Еще в школе учатся. Собираю деньги, чтобы откупить их от армии…»

«…Наш народ терпеливый – это точно. Человек – мясо… война – работа…»

«…Евроремонт нам влетел в копеечку. Хорошо, что итальянскую плитку раньше купили, еще по старой цене. Пластиковые окна себе поставили. Бронированные двери…»

«…А дети растут… Порадуешься, пока они маленькие…»

«…Там война и тут война… Каждый день стреляют. Взрывают. Едешь в автобусе – страшно, в метро боишься войти…»

«…У соседа сын был безработный. Пьянствовал. Завербовался в контрактники. Через год вернулся из Чечни с чемоданом денег: машину купил, жене шубу и золотое кольцо. Съездили семьей в Египет… Сейчас без денег ты – ноль. А где их заработать?»

«…Разворовывают… рвут Россию на куски… Большой пирог!»

Эта война поганая! Была она где-то далеко… далеко… И пришла ко мне в дом. Я Олеське крестик повесила… Не сберег. (Плачет.)

Через день нам ее привезли… Все текло… гроб мокрый… Обтирали простынями. Начальство: скорей… скорей… скорее надо хоронить. «Не открывайте. Там – студень». А мы открыли. Всё надеялись, что ошибка. По телевизору передали: Олеся Николаева… двадцать один год… Возраст неверный. Вдруг это другая Олеся? Не наша. «Там – студень…» Выдали нам справку: «…преднамеренное самоповреждение выстрелом из табельного оружия в правую часть головы…». Что мне бумажка! Я сама хочу посмотреть, потрогать. Погладить своими руками. Когда открыли: лицо было живое, хорошее… и маленькая дырочка на левой стороне… Такая маленькая… совсем… ну, карандаш войдет. Опять неправда, как и с возрастом, дырочка на левой стороне, а пишут – на правой. Уехала она в Чечню со сводным отрядом милиционеров со всей Рязани, а помогали нам хоронить из отделения милиции, где она служила. Ее товарищи. И все они в один голос: какое это самоубийство? Это не самоубийство, а выстрел примерно с двух-трех метров… Выстрел?! А начальство торопило. Помогали, толкали. Привезли ее поздно вечером, а утром следующего дня, в двенадцать часов, уже похоронили. На кладбище… У-у-у… Сила у меня была… у человека не может быть такой силы… Крышку гроба прибьют, а я оторву, зубами бы гвозди грызла. Начальства на кладбище не было. Отказались все от нас… государство первое… В церкви не захотели отпевать: грешница… Бог такую запутавшуюся душу не примет… Ну как так… Как же так? Я теперь в церковь хожу… свечку поставлю… Подошла один раз к батюшке: «Разве Бог только красивые души любит? Если так, то зачем Он тогда?». Рассказала ему все… Я много раз уже это рассказывала… (Молчит.) Батюшка у нас молодой… Заплакал: «Как вы еще живы и не в сумасшедшем доме? Дай ей Господь Царствие небесное!». Помолился за мою девочку… А люди всяко говорили: из-за мужика девка стрельнула. По пьянке. Всем известно, что пьют они там беспробудно. И мужики, и бабы. Хватила я горя… полным ртом…
Она собирала чемодан… А мне хотелось все топтать, рвать. Руки себе кусала, хоть свяжи руки. Не могла спать. Ломало все кости, судороги по телу. Не сплю… и вижу сны какие-то… Вечный лед, вечная зима. Все в серебристо-голубом цвете… А то будто они с Настенькой идут и идут по воде, и никак не доберутся до берега. Одна вода… Настеньку вижу, а Олеська скоро пропала с глаз… Нет ее и нет… И во сне я испугалась: «Олеська! Олеська!» – зову. Появляется. Но не как живая, а как портрет… фотография… и на левой стороне у нее синяк. Как раз в том месте, где пуля прошла… (Молчит.) Это она еще только чемодан складывала… «Мама, я еду. Я уже рапорт написала». – «Ты одна воспитываешь ребенка. Они не имеют права тебя посылать». – «Мама, меня уволят, если я не поеду. Ты же знаешь: у нас все добровольно-принудительно. Но ты не плачь… Там уже не стреляют, а строят. А я буду охранять. Поеду и заработаю, как другие». Девчонки ихние уже ездили, все было нормально. «В Египет тебя свожу, пирамиды посмотрим» – это мечта у нее была. Порадовать хотела маму. Бедно мы жили… с копейки… Выйдешь в город – всюду реклама: купи машину… возьми кредит… Покупай! Только бери! В любом магазине стоит посреди зала – стол, а то и два – оформляй кредиты. Возле столов всегда очередь. Люди устали от нищеты, всем захотелось пожить. А я в другой раз не знала, чем их накормить, картошка и та кончится. И макароны. На троллейбусный билет не хватало. После техникума поступила она в педагогический институт на психолога, год проучилась – денег нет платить. Отчислили. У моей мамы пенсия – сто долларов, и у меня – сто долларов. Наверху… они там нефть качают и газ… но это не нам доллары текут, а им в карман. Простые люди, как мы, ходят по магазинам и только смотрят, как по музеям ходят. А по радио, как вредительство какое-то, специально, чтобы народ разозлить – любите богатых! Богатые нас спасут! Дадут работу… Показывают, как они отдыхают, что едят… Дома с бассейнами… Свой садовник, свой повар… Как когда-то у помещиков… при царе… Посмотришь вечером телевизор: какая гадость – и ложишься спать. Раньше много людей голосовало за Явлинского и за Немцова… Я общественницей была, на все выборы бегала. Патриотка! Мне Немцов нравился, что молодой и красивый. А потом все увидели – демократы тоже хотят хорошо жить. Про нас забыли. Человек – пыль… пылинка… Народ опять повернул к коммунистам… При них ни у кого миллиардов не было, у всех было понемногу, всем этого хватало. Каждый чувствовал себя человеком. Я была как все.

Я – советский человек, и моя мама – советский человек. Строили социализм с коммунизмом. Детей воспитывали: торговать стыдно, и не в деньгах счастье. Будь честным, а жизнь отдай Родине – это самое дорогое, что у нас есть. Всю жизнь гордилась, что я советский человек, а теперь вроде как стыдно, вроде ты уже неполноценная какая-то. Были идеалы коммунизма – теперь идеалы капитализма: «Не щади никого, ибо тебя не пощадят». «Мама, – говорила Олеська, – ты живешь в стране, которой давно нет. Ты ни в чем мне не можешь помочь». Что с нами сделали? Что с нами… (Останавливается.) Так много хочу вам сказать! Так много! Но главное-то что? После смерти Олеськи… Нашла я ее школьную тетрадку с сочинением: «Что такое жизнь?». «Я рисую себе идеал человека… – писала она. – Цель жизни – это то, что заставляет тебя подниматься вверх…» Я ее этому учила… (Рыдает.) Поехала на войну… она не способна была убить мышь… Все было не так, как должно быть, а как было – я не знаю. От меня скрывают… (Кричит.) Погибла моя девочка бесследно. Так нельзя! Моей маме в Отечественную войну было двенадцать лет, их эвакуировали в Сибирь. Дети… они там работали на заводе по шестнадцать часов в сутки… как и взрослые. За талон в столовую, где дадут миску макарон и кусочек хлеба. Хлебушка! Изготавливали снаряды для фронта. Умирали возле своих станков от того, что еще маленькие. Зачем люди тогда убивали друг друга – она понимала, а зачем сейчас убивают – не понимает. Никто не понимает. Эта война поганая! Аргун… Гудермес… Ханкала… Услышу – выключаю телевизор…

Справочка у меня на руках: «…преднамеренное… выстрелом из табельного оружия…». И Настенька осталась… девять лет Настеньке… Я теперь и бабушка, и мама. Вся больная, хирургами порезанная. Три операции. Здоровья нет, никакого здоровья нет, а откуда ему быть? Выросла я в Хабаровском крае. Тайга, тайга. Жили в бараках. Апельсины и бананы видели только на картинке. Ели макароны… Сухое молоко и макароны… изредка тушенка в банках… Мама завербовалась на Дальний Восток после войны, когда молодежь позвали Север осваивать. Звали, как на фронт. На великие стройки ехали одни голодранцы, как мы. У кого ни кола ни двора. «За туманом и за запахом тайги» – это из песен… из книжек… а мы от голода пухли. Голод нас погнал на подвиги. Я малость подросла и тоже пошла на стройку… Строила с мамой БАМ. И у меня есть медаль «За строительство Байкало-Амурской магистрали» и пачка грамот. (Молчит.) Зимой морозы под пятьдесят градусов, земля замерзала на метр. Белые сопки. Такие белые под снегом, что их уже не видно и в хорошую погоду. Не различишь. Сопки я на все сердце полюбила. У человека есть большая Родина и маленькая родинка. Так вот там моя родинка. В бараках стенки тоненькие, туалет на улице… Но – молодость! Верили в будущее, всегда верили… Жизнь, и правда, с каждым годом улучшалась: то ни у кого не было телевизоров, ни у кого! – и вдруг они появились. Жили в бараках… И вдруг стали давать отдельные квартиры. Пообещали: «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Это я… я буду жить при коммунизме?! (Смеется.) Поступила на заочное отделение в институт, выучилась на экономиста. Денег за учебу не надо было платить, как сейчас. Кто бы меня выучил? За это я благодарна советской власти. Работала в райисполкоме в финансовом отделе. Купила себе мутоновую шубу… хороший пуховый платок… зимой закутаешься – один нос торчит. По колхозам ездила с проверками, в колхозах разводили соболей, песцов, норок. Уже неплохо мы жили. Я маме тоже шубу купила… Тут объявили нам капитализм… Пообещали, что коммунисты уйдут и всем будет хорошо. Народ у нас недоверчивый. Горем наученный. Люди сразу побежали покупать соль и спички. «Перестройка» звучало, как «война». На наших глазах стали разворовывать колхозы… заводы… А потом скупили их за копейки. Мы всю жизнь строили, а все пошло за пятачок. Народу дали ваучеры… обманули… Лежат они у меня и сейчас в серванте. Справочка на Олеську… и эти бумажки… Капитализм это или что? На русских капиталистов я насмотрелась, не все они были русские, и армяне были, и украинцы. Брали большие кредиты у государства и денег не возвращали. У этих людей блестели глаза. Как у зэков. Характерный такой блеск, мне отлично знакомый. Там всюду лагеря и проволока. Кто Север осваивал? Зэки и мы, беднота. Пролетариат. Но мы про себя тогда так не думали…

Моя мама решила… Выход был один – возвращаемся в Рязань. Туда, откуда мы родом. Под окнами уже стреляли – СССР делили. Хапали… рвали… Бандиты стали хозяевами, а умные – дураками. Мы все построили и этим бандитам отдали… Так получается? Сами уехали с пустыми руками, со своим домашним барахлишком. А им заводы оставили… рудники… Ехали на поезде две недели, везли с собой: холодильник, книжки, мебель… мясорубку, посуду… все такое… Две недели я в окно смотрела: нет русской земле ни конца, ни края. Слишком «великая и обильная» Россия-матушка, чтобы навести в ней порядок. Это было в девяносто четвертом году… Уже при Ельцине… Что нас ждало дома? Дома учителя у азербайджанцев-ларечников подрабатывали, фрукты продавали, пельмени. В Москве рынок – от вокзала до Кремля. Нищие откуда-то сразу появились. А мы все советские! Советские! Всем было долго стыдно. Неловко.

…На городском рынке я разговорилась с одним чеченцем… Пятнадцать лет, как у них война, и они тут спасаются. Расползаются по России… по разным углам… А вроде война… Россия с ними воюет… «спецоперация»… Что это за война такая? Молодой был чеченец: «Я, мамаша, не воюю. У меня жена – русская». А я слышала историю… могу и вам рассказать… Чеченская девушка полюбила русского летчика. Красивого парня. По обоюдному согласию, они договорились – выкрал он ее у родителей. Увез в Россию. Поженились. Все как положено. Родили мальчика. Но она плакала и плакала, ей было жалко своих родителей. И они написали им письмо: простите, мол, нас… мы любим друг друга… Привет от русской мамы передали. А все эти годы родные братья эту чеченку искали, хотели убить, потому что она опозорила их семью – вышла замуж за русского, мало что он русский, так он еще их бомбил. Убивал. По адресу на конверте они нашли быстро… Один брат ее зарезал, а второй потом приехал, чтобы домой забрать. (Молчит.) Эта война поганая… эта беда… пришла ко мне в дом. Я теперь все собираю… все про Чечню читаю, где найду. Расспрашиваю… Я хотела бы туда поехать. И чтобы меня там убили. (Плачет.) Я была бы счастливая. Такое мое счастье материнское… Знаю одну женщину… От сына ботинка не нашли, снаряд прямо в него попал. «Я была бы счастлива, – призналась она мне, – если бы он в родной земле лежал. Хотя бы кусочек…» Это уже для нее было бы счастьем… «Мамаша, у тебя есть сын?» – спросил меня этот чеченец. «У меня сын есть, но у меня дочь погибла в Чечне». – «Русские, я хочу вас спросить, что это за война? Вы убиваете нас, калечите, а потом лечите в своих больницах. Бомбите и грабите наши дома, а потом их строите. Уговариваете, что Россия – наш дом, а мне каждый день из-за моей чеченской физиономии надо дать милиции взятку, чтобы они меня не забили насмерть. Не ограбили. Я их убеждаю, что не пришел сюда убивать и не хочу взорвать их дом. Меня могли убить в Грозном… но могут убить и здесь…»
Пока бьется мое сердце… (В отчаянии.) Я буду искать. Хочу знать, как погибла моя дочь. Я никому не верю.

Открывает дверцу серванта, где рядом с хрустальными рюмочками лежат документы и фотографии. Берет и раскладывает их на столе.

Девка у меня была красивая… Заводила в школе. Любила на коньках кататься. Училась посредственно… нормально… В десятом классе влюбилась в Ромку… Я, конечно, против, он старше ее на семь лет. «Мама, а если это любовь?» Любовь была безумная, он ей не звонит, так она сама… «Зачем ты звонишь?» – «Мама, а если это любовь?» Только Ромка, один он у нее в глазах. Про маму забыла. Сегодня выпускной бал, а назавтра они уже расписались. Уже ребеночек. Ромка пил, дрался, а она плакала. Я его ненавидела. Год они так пожили. Резал вещи на ней хорошие, ревновал. Возьмет за волосы, намотает на руки – и головой об стенку. Терпела она, терпела… Маму не слушалась. Пока… Все-таки… Не знаю как… Все-таки она убежала от него. Куда? К маме… «Мама, спаси!» Так он взял и пришел к нам жить. Ночью проснулась… всхлипы какие-то… Открываю ванную, а он стоит над ней с ножом… Я схватила этот нож, порезала себе руки. В другой раз достал какой-то пистолет, газовый, думаю, не настоящий. Я от него Олеську оттягиваю, а он на меня этот пистолет: «Сейчас ты замолчишь!» Плакала и плакала, пока они не разошлись. Я его выгнала… (Молчит.) Прошло… ну полгода не прошло… Возвращается с работы: «Ромка женился». – «А ты откуда знаешь?» – «Подвез меня в городе». – «И что?» – «А ничего». Женился он быстро. А у нее это была детская любовь. Незабываемая. (Берет листок из стопки документов.) Судмедэксперт написал: выстрел в правую часть головы, а дырочка была на левой стороне. Маленькая дырочка… Может быть, он ее мертвую и не видел? Ему приказали так написать. Хорошо заплатили.

Я надеялась… Ждала, когда вернется ее отряд. Расспрошу их… восстановлю картину… Дырочка на левой стороне, а пишут – на правой. Мне надо знать… Уже зима. Снег. Когда-то я любила снег. И Олеська моя любила, достанет заранее коньки, смажет жиром. Когда-то давно… давно-давно это было. Горько мне, горько… Смотрю в окно: люди готовятся к Рождеству, бегут с подарками, игрушками. Несут елки. А у меня на кухне постоянно работает приемник. Слушаю наше радио. Местные новости. Жду. Наконец, дождалась – сообщение: «Рязанские милиционеры вернулись из служебной командировки в Чечню», «наши земляки с честью выполнили свой солдатский долг», «не посрамили»… Их торжественно встретили на вокзале. Оркестр, цветы. Вручили награды и ценные подарки. Кому – телевизор, кому – ручные часы… Герои… Герои вернулись! Об Олеське ни слова, никто не вспомнил… Я жду… держу приемник у самого уха… Должны вспомнить! Началась реклама… реклама стирального порошка… (Заплакала.) Пропала моя девочка бесследно. Так нельзя! Олеська… Она была первая… первый «чеченский» гроб в городе… Через месяц привезли еще два гроба – один милиционер постарше, другой совсем молодой. С ними народ прощался в театре… в городском театре имени Есенина. Почетный караул. Венок от общественности, от мэра… Речи. Похоронили их на аллее Героев, где «афганские» мальчики лежат… теперь и «чеченские»… На кладбище у нас две аллеи – аллея Героев и еще одна – люди ее называют аллеей бандитов. Бандиты воюют между собой, постреливают. Перестройка – перестрелка. У бандитов самые лучшие места на кладбище. Гробы из красного дерева, инкрустированные под золото, с электронным холодильником. Не памятники, а курганы славы. Героям памятники ставит государство. Солдатские – ну, скромные памятники. И то не всем. Контрактникам – отказ. Знаю, что одна мать пошла в военкомат, ей отказали: «Твой сын за деньги воевал». Моя Олеська… она лежит отдельно от всех, она же простая самоубийца… У-у-у… (Не может говорить.) Наша Настенька… Пенсию за маму ей назначили полторы тысячи рублей – пятьдесят долларов в месяц. Где правда? Справедливость? Пенсия маленькая, потому что ее мама – не герой! Вот если бы мама убила кого-то, подорвала гранатой… А мама убила саму себя, больше никого она не убила… Не герой! Как это объяснить ребенку? Что я ей скажу? В одной газете написали будто бы Олеськины слова: «Моей дочке не будет стыдно за меня…». Первые дни после похорон… Настенька сидела отрешенно, как будто ее нет или она не знает, где она. Никто не мог решиться… Это я ей сказала: «Олеськи… мамочки твоей нет…». Она стояла и как будто не слышала меня, я плакала, а она не плакала. И потом… я вспомню что-нибудь об Олеське… а она как не слышит. Долго так продолжалось, меня это даже начало злить. Водила ее к психологу. Сказали: нормальный ребенок, но сильно потрясенный. Были мы и у ее папы. Спрашиваю у него: «Ты забираешь ребенка?» – «А куда я ее заберу?» У него уже там, в другой семье, ребенок. «Тогда отказывайся». – «Как это? А вдруг мне в старости что-то нужно будет. Копейка какая…» Такой у нас папочка… Помощи нам от него нет. Одни Олеськины друзья навещают… В день рождения Настеньки всегда соберут и принесут немного денег. Компьютер купили. Друзья помнят.

Долго я ждала звонка. Отряд вернулся – и командир, и те ребята, с кем она там была. Позвонят… Обязательно! Молчит телефон… И я сама начала искать фамилии, номера телефонов. Командир отряда Климкин… Прочитала в газете его фамилию. Все! Все газеты про них писали – русские богатыри! Рязанские витязи. И даже в одной газете была его статейка, что он благодарит отряд за хорошую службу. Выполнили, мол, долг с честью… Еще и с честью… Звоню в отдел милиции, где он работает: «Пригласите, пожалуйста, майора Климкина» – «Кто его спрашивает?» – «Людмила Васильевна Николаева… мать Олеси Николаевой…» – «Нет на месте… Занят… В отъезде…». Ты командир… Ты сам приди к матери и расскажи, как там было. Утешь. Поблагодари. Я так понимаю… (Плачет.) Плачу, но слезы мои злые… Я Олеську не пускала, просила не ехать, а моя мама: «Раз надо, пускай едет». Надо! Я теперь ненавижу это слово! Уже я не та… А за что мне Родину любить? Нам обещали, что демократия – это когда всем хорошо. Везде справедливо. Честно. Обман все это… Человек – пыль… пылинка… Одно, что сейчас в магазинах всего полно. Бери! Бери! При социализме этого не было. Конечно, я – простая советская женщина… Никто меня уже не слушает, потому что денег у меня нет. Были бы деньги – другой разговор. Они бы меня боялись… начальнички… Сейчас деньги правят…

Олеська уезжала… Радовалась: «Вместе с Кормчей едем». Они вдвоем были, две женщины в отряде. Ольга Кормчая… Я ее видела на вокзале, когда прощались. «Это – моя мама», – сказала Олеська. Был момент на проводах… Может быть, сейчас я этому придаю значение. После всего. Автобусы вот-вот тронутся… Заиграли гимн – все заплакали. Я стояла с одной стороны и чего-то перебежала на другую, что-то Олеська мне через окно крикнула, и я поняла ее так, что они будут поворачивать. И я перебежала, чтобы еще раз ее увидеть. Помахать рукой. А они поехали прямо, и я ее не увидела. Защемило сердце. Ручка от сумки у нее оторвалась в последний момент… Может быть, это я сейчас так себя накручиваю… Кровинушка моя… (Плачет.) Нашла по справке телефон Кормчей… Звоню: «Я – мама Олеси… Хочу с вами встретиться». Она долго молчала, а потом даже с какой-то обидой, с каким-то злом: «Я столько пережила… Когда вы все отстанете от меня!». Положила трубку. Второй раз звоню: «Прошу! Мне надо знать… Умоляю!» – «Хватит меня мучить!» Еще раз позвонила, наверное, через месяц… К телефону подошла ее мама: «Дочки нет дома. Уехала в Чечню». Опять! В Чечню?! Понимаете, и на войне кто-то может хорошо устроиться. Кому как повезет… Человек о смерти не думает, умереть сегодня страшно, а когда-нибудь – ничего. Все они за те полгода, что там были, получили по шестьдесят тысяч рублей. На бэушный автомобиль хватит. Ну и зарплата сохранилась. А Олеська взяла перед отъездом в кредит стиральную машину… мобильник… «Приеду и расплачусь», – говорила. Теперь нам платить. Из чего? Приходят квитанции… складываем… У Настеньки старые кроссовки, они ей маленькие, вернется из школы и плачет, пальчики болят. Складываем, складываем с мамой свои пенсии, деньги считаем, считаем, и ничего к концу месяца не остается. А мертвого не дозовешься…
Два человека были с ней в последний момент… Два свидетеля. Контрольно-пропускной пункт… ка-пэ-пэ… будочка – два на два с половиной метра. Ночное дежурство. Их было трое. Первый… «Ну пришла она, – рассказал по телефону, – поговорили две-три минуты…» И он вроде отлучился, то ли по нужде, то ли его кто-то позвал. Услышал за дверью – хлопок, даже сначала не подумал, что выстрел. Вернулся, а она лежит. Настроение? Какое у нее было настроение? Настроение было хорошее… нормальное было настроение… «Привет». – «Привет». Посмеялись. Хи-хи… ха-ха… Второй свидетель… И этому звоню на работу… на личную встречу не пришел, а меня к нему не допустили… Он был рядом, когда она стреляла, но будто бы в тот самый момент отвернулся. В ту секунду… Будочка – два на два с половиной метра, а он ничего не видел. Вы поверите? Я вымаливала у них: скажите… мне надо знать… Я больше никуда с этим не пойду. Заклинаю! Бегали от меня как ошпаренные. Им приказали молчать. Защищать погоны. Заткнули им рты долларами… (Рыдает.) С самого начала, когда она пошла на работу в милицию, мне не нравилось: моя Олеська – милиционер? Ну не нравилось! Никак не нравилось… Тут такое… Образование у нее – техникум и один курс института. Долго не могла трудоустроиться. А в милицию ее сразу брали. Мне было страшно… Милиция – это бизнес… мафия… Милиционеров люди боятся, в каждой семье кто-то пострадал от милиции. И пытают в нашей милиции, и калечат. Боятся их, как бандюгов. Не дай бог! В газетах читаешь: оборотни в погонах… там изнасиловали… там убили… Такого… в советское время… Вы что? А если и было… Так многого не говорили… не писали… И мы чувствовали себя защищенными. (Задумалась.) Половина милиционеров воевали. Или в Афгане, или в Чечне. Убивали. Психика у них потревоженная. Воевали там они и с мирным населением. Теперь такие войны: солдаты не только между собой воюют, но и с гражданскими. С обыкновенными людьми. Для них все – враги: мужчины, женщины, дети. И тут, уже дома, убьют человека, а потом удивляются, что это надо объяснять. В Чечне объяснять не надо было… «Мама, – спорила со мной Олеська, – ты не права. Все зависит от человека. Девушка-милиционер – это красиво. Синяя рубашка, погоны».

В последний вечер пришли к ней друзья попрощаться… Сейчас вспоминаю… все я сейчас вспоминаю… Всю ночь они проговорили…

«…Россия – великая страна, а не газовая труба с краником…»

«…Крыма нет… отдали… Чечня воюет… Татарстан шевелится… Я хочу жить в большой стране. Наши “МИГи” будут в Риге…»

«…Мордой об стол Россию! А чеченские бандиты – герои… Права человека?! А там: приходили в русский дом с автоматами – или убьем, или уходи. Хороший чеченец тот, кто сначала говорит: “Уходи!”, а потом убивает, плохой убивает сразу. Чемодан, вокзал, Россия. Надписи на заборах: “Не покупайте квартиры у Маши, они все равно будут наши”, “Русские, не уезжайте – нам нужны рабы”».

«…Двое русских солдат и офицер попали к чеченам в плен. Солдатам отрезали головы, а офицера отпустили: “Иди и сходи с ума”. Я на кассетах видел… Обрезают уши, пальцы отрубают… В подвалах – русские рабы-пленники. Звери!»

«…Поеду! Мне на свадьбу деньги нужны. Хочу жениться. Девчонка красивая… долго ждать не будет…»

«…У меня друг… Мы с ним в армии вместе служили. Жил он в Грозном. Сосед – чеченец. В один прекрасный день он ему говорит: “Прошу тебя – уезжай!” – “Почему?” – “Потому что мы вас скоро резать будем”. Оставили они там трехкомнатную квартиру, живут сейчас в Саратове в общежитии. Ничего не дали им увезти: “Пускай Россия, – кричали, – вам все новое купит. А это – наше!”»

«…Пала на колени Россия, но еще не добита. Мы – русские патриоты! Надо долг Родине отдать! Анекдот: товарищи солдаты и офицеры, если вы хорошо проявите себя в Чечне, то Родина пошлет вас “на отдых” в Югославию. В Европу… твою мать!»

Сын терпел, терпел и не выдержал. Стал меня ругать: «Мама, ничего ты не добьешься, кроме инсульта». Отправил в санаторий. Силой, можно сказать, со скандалом. В санатории я подружилась с хорошей женщиной, у нее дочь рано умерла от аборта, мы вместе плакали. Стали подругами. Недавно позвонила ей – она умерла. Заснула и умерла. Я знаю, что от тоски она умерла… Почему я не умираю? Я счастлива была бы умереть, но я не умираю. (Плачет.) Вернулась из санатория… «Деточка, они тебя посадят, – первые мамины слова. – Не простят, что правды добиваешься». Что было… Только я отъехала, ей звонят из милиции: «В двадцать четыре часа явиться в кабинет такой-то… За неявку – штраф… пятнадцать суток ареста…». Мама – человек напуганный, у нас все люди напуганные. Найдите мне старого не напуганного человека. И не только это… Приходили и опрашивали соседей: что мы за люди… какое поведение… Про Олеську допытывали: видел ли ее кто-нибудь пьяной? А наркотики… Из поликлиники затребовали наши медицинские карточки. Проверяли: не состоял ли кто на учете в психдиспансере? Меня обида за душу взяла! И злость! Беру трубку… Звоню в милицию: «Кто угрожал моей маме?.. человеку девятый десяток… По какому вопросу вызывали?». Кончилось это тем, что через день они мне прислали повестку: «В кабинет такой-то… фамилия следователя…». Мама в слезах: «Тебя посадят». Мне уже ничего не страшно. Тьфу на них! Надо, чтобы Сталин из гроба встал! Я прошу его встать из гроба! Это моя молитва… Мало он наших начальничков сажал и расстреливал. Мало! Мне их не жалко. Я хочу их слез! (Плачет.) Пришла я в этот кабинет… фамилия Федин… Рубанула с порога: «Что вы от меня хотите? Дочь в мокром гробу привезли… Мало вам?». – «Вы – безграмотная женщина. Не понимаете, где вы находитесь. Тут вопросы задаем мы…» Сначала он был один… потом вызвал Олеськиного командира… Климкина… Наконец и я его увижу! Он заходит… Я – к нему: «Кто убил мою дочь? Скажите мне правду…» – «Дур-ра ваша дочь… Сумасшедшая!» Ой, не могу! Не могу… Налился весь кровью… Кричал, топал. Ой! Провоцировали меня… Добивались, чтобы я заорала или царапалась, как кошка. Значит, я сумасшедшая, и дочь у меня сумасшедшая. Их цель – закрыть мне рот… У-у-у…

Пока сердце мое бьется… буду искать правду… Никого не боюсь! Я уже не тряпка половая, не букашка. Меня назад в коробочку не загонишь. Мне дочь в мокром гробу привезли…

…Ехала в пригородной электричке… Сел напротив мужчина: «Ну что, мать, едем? Давай знакомиться…». Представился: «Бывший офицер, бывший предприниматель-одиночка, бывший “яблочник”. Теперь безработный». А у меня о чем кто не спросит, я о своем: «А у меня дочь погибла в Чечне… младший сержант милиции…». Он попросил: «Расскажи мне…». Я много раз уже это рассказывала… (Молчит.) Послушал и про свое начал…

«…Я сам там был. Вернулся, и жизнь у меня тут не получается. Не могу запихнуть себя в эти рамки. На работу не хотят брать: “А-а-а… из Чечни?”. Я боюсь других людей… меня тошнит от других людей… А встречу воевавшего в Чечне – он мне брат…

…Стоит старый чеченец и смотрит: нас полная машина дембелей. Смотрит и думает: нормальные русские парни, а только что были автоматчики, пулеметчики… снайперы… Куртки на нас новенькие, джинсы. На что купили? На то, что здесь заработали. Работа какая? Война… Стреляешь… А там и дети, и красивые женщины. Но забери у солдат оружие, переодень их в гражданское… это уже трактористы, водители автобусов, студенты…

…Жили за проволокой… Вокруг вышки и минные поля. Тесный закрытый мир. Зона. Выйти нельзя – убьют. Смерть оккупантам! Пили все, напивались до скотского состояния. Изо дня в день видишь разбитые дома, как тащат вещи, убивают людей. И из тебя вдруг такое прет! Расширяется все… все, что ты можешь… Можно многое себе позволить… Ты – пьяная скотина и у тебя оружие в руках. В голове – один сперматозоид…

…Работа палаческая… Умирали за мафию, которая нам еще и не платила. Обманывала. Но я же не здесь, не на улице убивал людей, а на войне. Я видел русскую девчонку, которую эти шакалы изнасиловали. Прижигали сигаретой грудь, чтобы сильнее стонала…

…Привез деньги… Попил с друзьями водки, купил подержанный “мерседес”…» (Уже не вытирает слез.) Так вот где моя Олеська была… Куда попала… Эта война поганая… Была она где-то далеко-далеко, а сейчас в моем доме. Два года… Стучусь в двери, хожу по разным инстанциям. Пишу в прокуратуру… районную, областную… Генеральному прокурору… (Показывает на стопку писем.) Получаю отписки… Гора отписок! «По факту гибели вашей дочери сообщаем…» И все врут: погибла тринадцатого ноября, а на самом деле одиннадцатого, группа крови первая, а у нее третья, то она была в военном обмундировании, то в гражданском платье. Дырочка на левой стороне возле виска, а они пишут – на правой… Написала запрос нашему депутату в Госдуму – я его выбирала, я за него голосовала. Я верила нашей власти! Добилась к нему на прием. Стою на первом этаже в Госдуме… И глаза у меня делаются по кулаку! Вижу ювелирный ларек: золотые кольца с бриллиантами, золотые и серебряные пасхальные яйца… и подвески… За всю жизнь я столько не заработала, сколько там стоит самое маленькое колечко с бриллиантом. Одно колечко… Наши депутаты… народные… откуда у них такие деньги? Пачка грамот за честную работу у меня… и у мамы… А у них акции Газпрома… У нас – бумажки, а у них – деньги. (Зло молчит.) Зря я туда ходила… зря там плакала… Сталина верните… Народ ждет Сталина! Забрали у меня дочь и привезли гроб. Мокрый гроб… И никто не хочет поговорить с матерью… (Плачет.) Я теперь сама в милиции могу работать… Осмотр происшествия, протокол преступления. Если это самоубийство, то на пистолете остается кровь… на руках порох… Я все теперь знаю… Новости по телевизору не люблю. Вранье! А детективы… убийства… ну, такое все… не пропускаю. Утром, бывает, встать не могу, ноги, руки отнимаются – лежала бы… Вспомню Олеську… Поднимаюсь и иду…
По кусочкам собрала… по словцу… Кто-то по пьяни проболтался, их же там было семьдесят человек, кто-то знакомым шепнул. Город наш небольшой… не Москва… Сегодня я уже представляю картину… что там происходило… Была у них грандиозная пьянка в честь Дня милиции. Набухались до беспамятства и устроили бардак. Если бы Олеська поехала со своими ребятами… из своего отдела, а то все чужие… Сводный отряд. Попала она к гаишникам. Гаишники – короли, денег у них полные карманы. Стоят на дорогах с автоматами и снимают дань. Все им платят. Золотое место! Мальчики любят порезвиться… Убить, напиться и трахнуть – три радости на войне. В дупель они напились, набрались до колючей проволоки в глазах… озверели… И вроде там всех девчонок насиловали. Своих девчонок. А Олеська то ли не далась, то ли она им потом пригрозила: «Я вас всех посажу». И ей не дали уйти.

Говорят и другое… Стояли они на посту, пропускали машины. Там все крутятся, вертятся, бегают как ненормальные, чтобы заработать. Любыми средствами. Кто-то провозил контрабанду, что и откуда – не скажу, врать не стану. Наркотики или… Но все у них было договорено. Оплачено. Это была машина «Нива»… все какую-то «Ниву» вспоминают… А Олеська уперлась… почему-то она эту машину не пропускала… И в нее выстрелили. Перекрыла она большие деньги, кому-то помешала. Вроде к этому делу причастен высокий чин…

И моей маме во сне «Нива» приснилась… К ясновидящей я пошла… положила на стол вот эту фотографию… (Показывает.) «Вижу – сказала она, – какую-то “Ниву”»…

…Разговорилась с одной женщиной… Она – медсестра. Не знаю, какая она была, когда поехала в Чечню, может, веселая. А сейчас – злая, как и я, злая. Сейчас много людей обиженных, они молчат, но они обижены. Все мечтали выиграть в новой жизни, а мало кто выиграл, вытянул счастливый билетик… Никто не готовился упасть на дно. С обидой теперь люди живут, у многих обида. (Молчит.) А может, и Олеська бы другая приехала… незнакомая… У-у-у… (Молчит.) Эта женщина была со мной откровенна…

«…За романтикой ехала! Надо мной долго все там хихикали. А если честно – из-за несчастной любви все дома бросила. Мне было все равно – чеченец меня застрелит или я от тоски умру.

…Кто с трупами не сталкивался, думает, что они молчат. Беззвучные. А там все время какие-то звуки. Где-то воздух вышел, где-то кость внутри треснула. Какой-то шорох. С ума можно сойти…

…Я не видела там мужчин, которые не пьют и не стреляют. Напьются и стреляют – куда хочешь. Зачем? Никто не ответит.

…Он был хирург… Я думала: у нас любовь. Перед тем, как нам ехать домой, он заявил мне: “Не звони и не пиши. Если дома гулять, то с красивой женщиной, с которой не стыдно попасть на глаза жене”. Я – не красавица. Но мы с ним по трое суток в операционной стояли. Это такое чувство… сильнее, чем любовь…

…Я теперь мужчин боюсь… С теми, кто пришел с войны, я ничего не могу… Козлы они! Все козлы! Собиралась домой… и то хочу с собой взять, и это… Магнитофон, ковер… “А я, – сказал начальник госпиталя, – все тут оставлю. Не хочу везти войну домой”. Мы войну не с вещами, а в душе привезли…»

Передали нам Олеськины вещи: бушлат, юбочку… Отдали золотые сережки, цепочку. В кармане бушлата лежали орешки и две маленькие шоколадки. К Рождеству, видно, собирала и хотела с кем-то домой передать. Горько мне, горько…

Ну напишете вы правду… А кому от этого страшно? Власть, она сейчас недоступная… Одно нам осталось: ружье и забастовка. Лечь на рельсы. Но нет предводителя… люди давно поднялись бы… Пугачева нет! Если мне дадут оружие, я знаю, в кого стрелять… (Показывает газету.) Читали? Есть туристический тур в Чечню. На военных вертолетах везут и показывают разрушенный Грозный, сожженные села. Там война и стройка идут одновременно. Стреляют и строят. И показывают. Мы еще плачем, а кто-то уже торгует нашими слезами. Страхом. Торгуют, как нефтью.

Через несколько дней мы опять встретились.

Раньше я понимала нашу жизнь… то, как мы жили… А сейчас не понимаю… нет…

0
Посмотреть товар в профиле пользователя

Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
3 шт.
Изумрудная, Zana, K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Zana
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Венди
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Вавилонская Блудница
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Тигровая Надюшка, Венди
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Сорока
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Captain Neko
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Тигровая Надюшка, Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
nastawka, Чудо в перьях
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Питерская погода
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Питерская погода
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
K@rina
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
nastawka, Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
nastawka
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Ирис
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
ПрЫнцеска
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
Sterva-chka, Тигровая Надюшка
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Volnistaya
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
2 шт.
ПрЫнцеска
Нажмите на изображение, чтобы увидеть в полный размер  
1 шт.
Аватара пользователя
Гризля
 
Сообщения: 11560
Зарегистрирован: 12 сен 2013 02:50
В кошельке: 8,523.00 Денежка
Банк: 3,926.00 Денежка
Награды: 13
Пальмовая ветвь 2013 (1) Награда участника (1) Награда КУЛИНАРИЯ (Вилма) - 2 (1)
Репутация: 1406

Re: Страшные места из очень страшных книг

Сообщение Розовый Слон » 25 дек 2015 20:01

Ерунда это все.
Просто чернуха.
Если хотите по настоящему испугаться, до кошмаров, бессонных ночей и грани безумия нужно читать Монтегю Родса Джеймса.
Не зря его считал своим учителем Стивен Кинг.
0
Аватара пользователя
Розовый Слон
 
Сообщения: 243
Зарегистрирован: 20 ноя 2015 13:28
В кошельке: 230.00 Денежка
Награды: 1
Новая кровь (1)
Репутация: 53


Вернуться в Литература

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1